НК №01/2007г.
Информационный период номера 1 – 30 ноября 2007
 


100 ЛЕТ СЕРГЕЮ ПАВЛОВИЧУ КОРОЛЕВУ

ЗАПУСКИ КОСМИЧЕСКИХ АППАРАТОВ

ПРЕДПРИЯТИЯ. ОРГАНИЗАЦИИ

ПИЛОТИРУЕМЫЕ ПОЛЕТЫ

КОСМОНАВТЫ. АСТРОНАВТЫ. ЭКИПАЖИ

МЕЖПЛАНЕТНЫЕ СТАНЦИИ

ИСКУССТВЕННЫЕ СПУТНИКИ ЗЕМЛИ

ПРОЕКТЫ. ПЛАНЫ

БИОЛОГИЯ И МЕДИЦИНА

СРЕДСТВА ВЫВЕДЕНИЯ

СОВЕЩАНИЯ. КОНФЕРЕНЦИИ. ВЫСТАВКИ

ЮБИЛЕИ

СТРАНИЦЫ ИСТОРИИ

АСТРОНОМИЯ. ПЛАНЕТОЛОГИЯ

Короткие новости
 
Рассказывает командир МКС-13 Павел Виноградов

ЭКСКЛЮЗИВНЫЙ МАТЕРИАЛ «Новости космонавтики»

В прошлом номере мы опубликовали послеполетные интервью с только что вернувшимися из полета Джеффри Уилльямсом и Ануше Ансари. Недавно главный редактор НК Игорь Маринин встретился с командиром экипажа Павлом Владимировичем Виноградовым и задал ему несколько вопросов.

– Прошло два месяца после твоего возвращения. Как себя чувствуешь? Восстановился ли организм?

– Чувствую себя нормально. Месяц отдыхали, были в Италии, потом в Америку заехали…

– Все восстановились?

– Нет, что ты. Конечно, нет. В следующий вторник в ИМБП и буду обследоваться: делать ЭКГ, крутить педали… Большие нагрузки выдерживать еще тяжело. Но в целом все хорошо. По крайней мере, на работу хожу.

– Скажи, за время полугодового полета у тебя проблемы с самочувствием были?

– Нет, особых не было. Ну разве что вот это… – и Павел показал на перевязанное запястье правой руки: – Это когда последний грузовик загружали, ударил сустав. До сих пор не могу с этим побороться, там воспаление идет. А так самочувствие было нормальным. В первый месяц только тяжело было в работу включиться: со сном было тяжело – шумно очень.

– А если сравнить с первым полетом?

Вот такие необычные облачные образования наблюдал Павел Виноградов с борта МКС

– Там было все значительно хуже. Это 24-я экспедиция на «Мир». Мы принимали смену у Циблиева с Лазуткиным. Там было совсем все плохо (смеется…). Ничего не работало. Тогда я месяца три работал на адреналине, и жарко было очень. Ситуация там была хуже кардинально… Здесь все было штатно. Но в плане шума, мне кажется, на «Мире» было лучше. А здесь много работ было проведено по снижению шума и до нас. И мы ставили в каюты глушители шума, много чего сделали по этому поводу…

– После полета у тебя слух не ухудшился?

– Недавно проверяли – даже улучшился (смеется). Ведь всякие профилактики проводили, все время в берушах летал. На «Мире» этого не было. В общем самочувствие нормальное и проблем не было.

– А как у Джеффа и Томаса?

– Да тоже было все нормально. Правда, была у нас несколько раз ситуация, когда резко повышалось СО2. Система его удаления «Воздух» не справлялась, так как мы старались ее эксплуатировать в пониженном режиме. Нарушался сон, начинала болеть голова. Просыпаешься совсем разбитый. Причем это было во всем объеме станции. Тогда мы подключали американскую систему очистки воздуха и свой «Воздух» переводили на повышенный режим, но на удаление СО2 уходило часов пять-десять.

– Раз со здоровьем все было нормально, почему же тогда вы регулярно вели конфиденциальные беседы с врачами?

– Это были абсолютно плановые беседы по закрытому каналу связи. Врачи задавали вопросы примерно такие, как ты: «Как самочувствие? Какие проблемы?» Все это было планово. Но если бы понадобилась помощь, то достаточно сказать оператору в ЦУПе или в Хьюстоне – и в течение 15 минут врача находят где угодно и с ним организовывается закрытая связь. С этим нет никаких проблем.

– Кто был твоим доверенным врачом?

Ремонт туалета – работа достаточно неприятная

– У меня в этом, как и в прошлом, полете врачи менялись. Сначала был Юра Катаев, но его отозвали в Москву в связи с изменением места службы. Его заменили на Володю Матвеева, который должен был вести меня до конца полета. Но буквально перед моей посадкой Матвеева переключили на Мишу Тюрина (его врачу Жене Кобзеву не успели в МИДе оформить визу), а меня встречал Владик Шевченко. Но это не страшно, потому что мы все друг друга давно знаем.

– А как складывались взаимоотношения с членами экипажа?

– Я думаю, идеально. У нас с Джеффом вообще не было даже намеков на конфликтную ситуацию. Я говорил и еще повторю: Джефф – идеальный космический пилот. NASA должно гордиться такими пилотами. Я с ним готов работать когда угодно, где угодно и сколько угодно. Он очень корректный, очень выдержанный. Были сложные ситуации в полете, но мы быстро находили взаимосогласованные действия, и мне было очень приятно с ним работать. С Томасом тоже никогда не было проблем, а с ним почти три месяца пролетали...

– Вы с Джеффом жили в каютах в СМ? А куда Томаса поселили?

– Я жил в левой каюте, Томас заселился в правую, где жил Валера Токарев. А Джефф жил в своей каюте в LAB’е. Это было правильно и с точки зрения безопасности, чтобы не бросать безнадзорно сегмент. Он следил за американским, я за нашим сегментом. У каждого была связь.

– Как в разных квартирах… И не скучно было?

«Над чем это мы сейчас пролетаем?»

– Первые месяцы не до скуки было, очень много работы. Мы с Джеффом встречались только утром, в обед и вечером. А так – он целый день на своем конце станции работал, я на своем. Тяжело вдвоем такую бандуру обслуживать. Хотя, кажется, что «Мир» больше был, но там было все по-другому. Легче было.

– Много времени занимало обслуживание станции?

– Практически да. Очень много регламентных работ и на нашем, и на американском сегменте. Потом очень большие работы по подготовке к выходам. Море работы! Вдвоем тяжеловато, успевали, конечно, но третьих рук не хватало. Когда прилетел Томас, стало все полегче. Его начал грузить и российскими, и американскими работами по обслуживанию сегментов.

– Работу распределяли вы сами или ЦУПы?

– Конечно, ЦУПы, но в зависимости от занятости мы сами иногда перераспределяли, помогали друг другу.

– А что было самым сложным в полете?

– Мы все сложности заранее понимали. Станция была очень захламлена разными грузами, причем не только нужным оборудованием, но и упаковками, контейнерами, коробками и прочим уже отслужившим хламом. И мы поставили себе задачу все разгрузить и распихать. Мы этим занимались все время, но все сделать не удалось. Мы два «Прогресса» – №355 и №356 – загрузили битком, под самые люки. И это была сложная задача. Приходилось внутри ГО разбирать крепежные конструкции, чтобы уплотнить грузы. И была неделя перед приходом первого шаттла, когда мы «ходили» по ФГБ «пешком». У нас был совсем чистый пол. Нам удалось запихать в запанельное пространство 80% грузов. Потом пришел шаттл – и все повторилось… А когда пришел 357-й грузовик и его срочно пришлось разгружать, то после этого несколько дней грузы лежали везде… Это 40 контейнеров с питанием, все остальное… Это проблема… И мало того, что надо все распихать, – надо занести в инвентаризационную базу. Других проблем в общем-то не было.

– На каком компьютере эта база?

«А за ним и бутерброд – подскочил и прямо в рот». А также варианты закусок:
а) – бутерброд с сыром;
б) – со шпротами и лимончиком

– Даже не знаю. Она в сети и доступна с любого компьютера. А «Винер», на котором раньше была вся база, работает в другом режиме для других задач. С него сейчас идет управление научными экспериментами, и он работает в режиме перекачки телеметрии с бортовых систем на «Регул». Это частная, но очень важная задача. Через него идет согласование нашей части компьютерной сети и американской. То есть «Винер» – это компьютер, который постоянно качает информацию. Он абсолютно всегда в работе. Кроме того, «Винер» управляет другим компьютером – блоком маршрутизации. Это очень мощный «комп», но у него нет других средств управления, кроме «Винера». Но и его будут скоро менять, так как это «комп» уже совсем другого поколения.

– А каково общее впечатление о полете?

– Очень положительное. По сравнению с моим первым полетом – все по-другому. Все штатно. Не было никаких нештатных ситуаций.

– Неужели не было никаких проблем?

– Были небольшие, но мы их преодолевали. Например, когда Томас с Джеффом пошли на выход, Джефф долго не мог открыть люк в AirLock’е. Причем не только открыть, но и закрыть потом. Когда готовились к выходу, у ребят было много укладок, необходимых для работы за бортом, которые пришлось разместить в AirLock’е. А этот отсек для грузов не предназначен. Там помещаются два человека в скафандрах, и там нет места для габаритного оборудования. А у ребят его было много. Они долго моделировали размещение, и мне все не нравилось, но американский ЦУП настоял. И когда я закрыл внутренний люк и ребята начали шлюзоваться, оборудование сместилось. Причем это было у Джеффа за спиной, и он не мог этого заметить. И когда он начал открывать люк – потянуть на себя и отодвинуть вверх, – люк до конца не приподнялся – не хватило свободного пространства. Более того, когда Джефф пытался открыть люк, одна из укладок под его левой рукой сместилась и не давала даже его закрыть. Ситуация сложилась паршивая. Это не влияло на безопасность экипажа, так как можно было разгерметизировать второй отсек AirLock’а и шлюзовались бы в другом объеме, но это было нежелательно. В общем, Джефф ковырялся с этим люком минут 40. Потом, конечно, нагнали и программу выхода выполнили. Но это была, пожалуй, самая сложная ситуация.

Сидеть в центральном кресле «Союза» – большая ответственность.

Ну и еще одна ситуация была у нас довольно серьезная, и опять-таки на выходе, когда мы с Джеффом переходили с нашего сегмента на американский. По российскому сегменту мы идем на своих фалах. При переходе на американский сегмент мы переходим на их систему фиксации – ставим катушки с их фалами. И вот от российской «стрелы», по которой мы шли, до поручня на американском сегменте я не мог достать. Я держался двумя пальчиками за поручень стрелы, а другой рукой не мог сантиметров 30 дотянуться до американского поручня. И мы потеряли с полчаса… И прыгнуть нельзя – не только из-за безопасности, но и из-за того, что не хватает длины наших фалов. В результате Джефф пришел ко мне, взял меня за руку. Я отцепил фал от «стрелы» и, держа его за руку, дотянулся до американского поручня, зафиксировался там фалом, потом так же перетянул туда Джеффа. Возвращаться было проще, так как мы протянули американский фал, и проблемы не было.

– Из-за чего это произошло? Первый раз был такой маршрут?

– Нет. Гена Падалка с Майком Финком тоже так же шли по «стреле», но они ее жестко не фиксировали, не ставили на жесткую опору, и у них проблем не было. А мы по указанию с Земли ее установили на опоры. То ли расчет оказался неверным, то ли мы ошиблись с номером поручня для опоры. Где-то просчитались…

– А может, это произошло из-за неудобства работать «стрелой»?

– Возможно… «Стрела» работает в широком диапазоне углов. И есть углы, по-моему, по тангажу, когда стоишь в якоре и не видно ее конца. А если встать, чтобы было видно, фиксироваться нечем… Есть проблемы.

– Ну а какое-нибудь радостное событие было?

– (Павел смеется…) Самое радостное – возвращение на Землю. Посадка у нас была штатная. Вся система работала, как швейцарские часы – секунда в секунду. Хотя готовились к всевозможным неприятностям. Мы знали о проблемах с системой управления спуском на предыдущем корабле и ждали их у себя. Напряжение было у нас с Джеффом высокое. Повторю: он потрясающий пилот, и мы с ним отлично работали. Он прекрасно освоил функции бортинженера корабля. И то, что он после посадки чувствовал себя значительно хуже нас с Анюшей, – все это были последствия напряженной работы во время спуска. Он постоянно мне докладывал параметры, контролировал все… Вообще бортинженеру всегда тяжелее, чем командиру, из-за динамики СА при спуске, ведь он сидит сбоку от оси вращения.

Интересно, что во  время нашей посадки был практически полный штиль. Парашюты раскрылись вовремя, не было никакой качки. И несмотря на это, нас опрокинуло набок. Причем опрокинуло еще до касания, и весь удар о землю пришелся в сторону Джеффа. Может, это из-за двигателей мягкой посадки, может, из-за неровностей почвы. Мне было нормально. Анюша повисла на ремнях, и у нее был солидный синяк на бедре. А Джеффа ударило сильно. Вообще посадка – самое эмоциональное и запоминающееся событие.

– В прошлый раз ты садился в левом  кресле бортинженера, теперь в центральном – командира. Есть ли отличия?

– Конечно, есть. Ответственность командира, конечно, давит. Бортинженер может отвлечься – он не все время загружен работой при посадке. Командир контролирует ситуацию все время, и поэтому напряжение длительное время не спадает.

– А были ли какие-то проблемы на корабле при посадке?

– При проверке корабля месяца через два после старта обнаружилось, что перегорел единственный светильник в СА. Я взял светильник из БО, но он тоже сгорел. Пришлось взять со станции. Хорошо все с разъемами и взаимозаменяемо. У нас вообще большая проблема со светильниками не только на корабле, но и на станции. Саранский завод давно отказался их производить, так как невыгодно делать такие маленькие партии. А эти лампочки – специальные по исполнению: они достаточно яркие, но очень маломощные по потреблению. Есть специальные приспособления, чтобы они не разбились. На станции примерно треть светильников работает вполнакала, чтобы сэкономить ресурс. У нас такие проблемы не только с лампочками, но и со многими комплектующими. Заказываемые партии маленькие и очень дорогие и невыгодные. Раньше план спускали из министерства, и они были вынуждены делать, а теперь заламывают цены. Эти светильники просто золотыми становятся. Других проблем не было.

Были сложности с загрузкой БО за 3 дня перед посадкой. Все надо было учесть, распихать, положить, чтобы не забыть. Миша Тюрин мне здорово помог. Я нащупал хорошую методику укладки вещей в корабль. Раньше его укладывал тот экипаж, который возвращался. Потом стали вторыми летать американцы, и укладка корабля целиком легла на плечи российского космонавта. А это большой «напряг». И вот когда Токарев возвращался, он укладывал только СА, а весь хлам, мусор в БО для уничтожения грузил я. Теперь я грузил свой СА, а Миша Тюрин взял на себя БО, и стало значительно легче. Хитрость еще в том, чтобы этот мусор и хлам запихать в подпанельное пространство, на место снятого «Курса», под диван, чтобы он не мешал нам надевать скафандры. А мы их надеваем примерно через час после закрытия люка, только после проверки герметичности. И все это непросто. Грузов много, и все они разных форморазмеров. Все плохо (смеется)… Особенно стало сложно, когда туристы стали летать. У них много личных вещей. Например, Анюша меня слезно просила вернуть ее красивый салатовый полетный костюм. А его не было в списке возвращаемых грузов. Ну приспособили его… (смеется).

– А признайся честно, приходилось заставлять себя заниматься физкультурой? Ведь на Земле ты не увлекался джоггингом?

– Во время пересменки мы отдали все тренажерное время Валере с Джеком  и дней десять вообще не занимались физкультурой. Но через 4–5 дней организм потребовал нагрузки. Стали чувствовать себя не в своей тарелке. И, как они улетели, все наладилось. Я вообще рассматривал физкультуру не как нагрузку, а как отдых. Причем не столько физический, сколько психологический. Всегда с желанием, всегда в радость…

– А на Земле ты бегаешь?

– Конечно, бегаю… (смеется). На работе за целый день так набегаешься, что приезжаешь домой – и уже ничего не хочется…

– Неужели других радостных событий не было?

Полярные сияния Павел Виноградов наблюдал не только над полюсом, но и над Москвой!

– Были, конечно. Например, 12 апреля… Нам в этот раз уделили много внимания. Разговаривали с Путиным, с Бушем… Естественно, мой день рождения... Вообще я не очень люблю такое большое внимание, а тут десятки людей поздравляли, постоянно на связи… Приятно. Конечно, радостные приходы обоих шаттлов – увидеть своих друзей, а мы все знакомы с обоими экипажами. После стыковки обычно начинается напряженная работа, но когда «напряженка» первых дней спадала, где-то посередине их полета устраивали застолье, естественно, на российском сегменте. Раскладывали наш огромный стол. Собирались все 10 человек. Открывали кучу банок, ели, пили, разговаривали допоздна. Такие события очень радостные и незабываемые... Еще радостными были часы, когда возвращались из открытого космоса, поели, попили, расслабились… И тут радовало ощущение усталости от хорошо выполненной серьезной работы.

– А я не могу себе представить, как можно работать семь и более часов, не есть, не пить, не ходить в туалет…

– И это не самое тяжелое. Самое тяжелое – через день-два после выхода. Когда все мышцы ноют, все конечности ломит. В горячке выхода этого не замечаешь. А потом – руки стерты до кровяных мозолей. Понимаешь, что это все довольно тяжело.

– И это в нашем довольно новом «Орлане-М»?

– Да… Причем на «Мире» я выходил и в старом, и в эмовском. Особой разницы нет.

– А если сравнить с американским?

– Разница ощутимая. Наш – более автономный. В него просто самому забраться, закрыться, начать работать без посторонней помощи. Но он намного жестче американского. Пользоваться нашим легче, а работать лучше в том. Там давление меньше, руки легко работают, локтевые изгибы. Все достаточно управляемо.  Но они очень громоздки и неповоротливы. Долго привыкать к габаритам. Наш скафандр очень просторный внутри, американский очень плотный. Его надеть очень сложно. У нас влез, закрыл крышку – и все… А они надеть скафандры сами не могут. Обязательно должен быть помогающий человек. На шаттле вообще для этого выделено два человека. Если на станции одевающего человека нет – приходится помогать друг другу. А это трудно…

– А как переносился сам полет? Была ли тоска по дому, по родным, по Земле? Были ли депрессии?

– Нет, у меня такого не было. Там даже задумываться об этом некогда. Полет настолько ожидаем, настолько к нему долго готовишься, что он для меня был в радость. Джефф отмечал на календаре и считал, сколько пролетали. А я его уверял, что в конце полета все это покажется одним мигом. И действительно – с августа дни полетели… И я очень много не успел, чего хотел… Например, хотелось поснимать еще… Правда, американцы посчитали, что мы с Джеффом передали на землю треть всех снимков, которые получены со станции за все экспедиции. Около 53 000 снимков я туда передал, Джефф – за 90 000. И снимали все в свободное время, отрывая его от сна. И я многого не успел... Например, в этом году были шикарные серебристые облака, чего ученые не ожидали и потому не планировали съемок. Но их активность была потрясающая. А еще – полярные сияния. В июне–августе их не должно быть. А в августе я наснимал полярные сияния даже над Москвой! Мы даже для съемок использовали телескоп, который раньше пытались приспособить для съемки Земли, но не удалось. Так через него я звезды снимал, когда станция находилась в инерциальной ориентации. Прицеливаешься, ставишь 40–50 сек выдержку – звезды получаются просто фантастическими. Много снимали вулканы. Однажды просто несказанно повезло: прямо под нами рванул вулкан Кливленд на Алеутских островах. Мы первыми из землян увидели, как он стрельнул, и наблюдали выброс. Никто этого не прогнозировал. Мы засняли и сообщили на Землю. Из ЦУПа позвонили в обсерваторию в Анкоридже на Аляске, там никто ничего не знал. А на следующем витке мы заметили, как из жерла лава течет. А когда к нему на следующий день прилетели на вертолетах – он потух. А Джеффу нравилось снимать облачность и динамику облаков, упирающихся в горы, и вулканы. Так что время пролетело мгновенно…

– А еще какие хобби у вас были?

– Я там хотел провести внеплановые эксперименты с лазером. Я долго просил, чтобы нам на шаттле привезли обычные лазерные указки. Хотел поснимать, как себя ведет лазерный луч, проходящий через водяной шар, висящий в невесомости. Там должны получаться потрясающие преломления. А если несколько лучей направить с разных точек, то получится феерическая картина. Но NASA не разрешило, так как они не сертифицированы. В результате я попросил Мишу, и он привез их в кармане… правда, поснимать времени не хватило. Еще одно применение я нашел лазерной указке. Сейчас, когда открыты все люки, длина прямого коридора МКС достигает 64 метров. И если закрепить липучкой на одной стенке лазерный источник, а на другой – зеркало, то, если наблюдать за лучом, видно, что он начинает плясать. Вывод – вибрирует вся связка станции. Об этом, конечно, известно, есть датчики, которые все это измеряют по программе «Резонанс», но с лучом лазера и зеркальцем получается очень наглядно. Особенно все пляшет, когда наш «Прогресс» стыкуется к надирному СУ. Джефф даже ухо прикладывал к стыку: ожидал хруст услышать...

И еще… У нас там есть прибор «Фиалка», и в нем есть спектрометр. Так вот с его помощью я снимал спектры гроз. Вообще грозы мы очень много снимали, особенно на видео. Южная Америка, Африка… Там грозы вообще феерические. Интересно, что над Африкой молния идет порядка 1500–2000 км. И видно, как она распространяется со скоростью, может, 100–150 км/сек, но это видно… И это удалось отснять. Интересно, я обратил внимание на то, что молнии идут не только горизонтально между облаками, а еще идут от облаков вниз и вверх. Вниз – понятно – разряд на землю. А когда вверх? На чем они разряжаются? Облаков-то нет? Они просто гаснут. Интересно... Еще эффект, который удалось заснять. Молнии иногда разряжаются вверх на ионосферу, и возникает мощное коронарное свечение – вот это мне удалось заснять. До возникновения молнии такое свечение – луч – уходит как бы вверх, вертикально над грозовой системой. Таких кадров немного, но удалось все же снять пять или шесть. Вот так мы «развлекались»… Правда, вместо сна… (смеется).

– А еще хочется полететь?

Вместе с женой Ириной и дочерью Катей Павел выбирает фотографии для этой публикации

– Конечно, хочется, но удастся ли? Надо давать дорогу молодым. Ведь им летать не на чем. Продаем места иностранцам. Я вообще не понимаю политику Роскосмоса. Понятно, если бы мы продавали места и получали прибыль, но продаем за такие деньги, которых хватает только, чтобы система существовала. Мне кажется, что у нас в пилотируемой космонавтике – агония. То, что озвучивает сейчас Роскосмос, в т.ч. Управление пилотируемых программ, с моей точки зрения, – тупик. Нас заставляют обеспечить на станции шестиместный экипаж. Для этого мы должны уже сейчас начать строить корабли, причем по настоянию американцев – старые (не хотят они летать на модифицированных кораблях). В 12-м году американцы сделают свой новый корабль, свой разгонщик, а мы останемся со старым кораблем и никому не будем нужны…

– Ты имеешь в виду то, что Роскосмос не поддерживает инициативу «Энергии» перейти на новую глубокую модификацию «Союза», на новую транспортную систему? Не поддерживает «Клипер»?

– Да… тут уже не инициативу надо поддерживать, а делать все, засучив рукава. Время-то уходит. И еще мне не нравится, что проектанты, которые должны по госзаказу проектировать передовые технические системы, начинают подсчитывать доллары – кто кому и сколько должен. Не должен инженер этим заниматься! И то, что все места на кораблях продаются и мы не можем пускать молодых космонавтов, – совершенно бездарная политика. Ведь можно же было пускать иностранцев хотя бы через раз. А если много туристов – надо напрячься и делать для них отдельные корабли и возить их по двое – сразу короткими экспедициями посещения. Тогда бы кадры космонавтов обновлялись.

Сейчас мы пытаемся компоновать экипажи из малоопытных космонавтов. Юрчихин пойдет с Котовым. Федор хоть и летал на шаттле, но практически не видел нашего сегмента и быть ему командиром экспедиции тяжело. Следующий экипаж: Сережа Волков – уже около 10 лет в отряде. Из их набора только Лончаков слетал. Мне кажется, надо вообще менять систему подготовки космонавтов, а для этого туда нужно деньги вливать. То, что сейчас творится в ЦПК, – уму непостижимо. Просто караул! Это полностью проваленная подготовка! Людей, которые могут готовить космонавтов, – просто нет! Дай Бог, старики еще что-то тянут… Все по-другому и все плохо. И в «Энергии» не лучше. У меня сложилось впечатление, что в «Энергии» большинство работает ради того, чтобы работать, а не ради результата. Никакого движения вперед. Нет идеологии, которую, конечно, должен генерировать Роскосмос. Когда МОМ был – было все ясно и понятно. Сейчас, как сорняки из-под асфальта, идеи пробиваются из низов и срезаются на корню…

Просто позор, что в Управлении пилотируемых программ нет ни одного человека, который реально представлял бы, что творится в космосе. В аналогичном директорате NASA из восьми должностей – шесть основных занимают бывшие астронавты. Да вообще в Роскосмосе нет ни одного космонавта… Считаю, что наступает коллапс. Тем более что полгода назад отношение Роскосмоса к «Энергии» резко поменялось к худшему. Н.Н.Севастьянов, которого А.Н.Перминов поначалу поддерживал, стал проявлять независимую активность, генерировать неудобные, нарушающие спокойствие в Роскосмосе идеи. Отказался отдать Москве Внуково-3, как планировалось. Дом отдыха на Черном море не отдает, даже выкупил то, чего не полагалось. И он уже неугоден… А страдает дело. Через 5–6 лет американцы скажут нам «до свидания». Ведь они сейчас нас терпят только потому, что им нужен запас времени, чтобы сделать свой «Орион». Потом пошлют нас с нашим 40-летним «Союзом»… Все, абсолютно все астронавты, летавшие на «Союзе», говорят: «Это экстрим хай-класса!» Для них это шок. И это не просто люди – среди них много летчиков-испытателей, которые прошли многое, и им есть, с чем сравнивать. Джефф, когда его вытаскивали из СА, сказал: «Елки зеленые! Это и есть мягкая посадка? А какая же тогда жесткая?» (смеется). Они же скрипя зубами летают на «Союзах». Почему уважаемый мною хороший человек А.Б.Краснов этого не понимает? И это при том, что в государстве денег навалом и нужно только доказать и объяснить…

Невольно сравниваешь с советским временем, когда была стратегия, поставлена государственная задача. А сейчас… Например, недавно прошел Совет главных. После него мы идем с одним из руководителей Роскосмоса, и я спрашиваю: а кто поставил задачу сделать экипаж в шесть человек? Он: так документ подписали 6 лет назад. А зачем нам увеличивать экипаж? Чем будем загружать? На Совете главных только дважды на слайдах Севастьянова и Соловьева проскочили данные по экспериментам. Вот о чем надо говорить и что надо готовить к 2009 г., чтобы загружать космонавтов наукой, а не обслуживанием стареющей и непомерно огромной станции. Вот мы же сейчас летаем с нулевой эффективностью. Ставим эксперименты 30-летней давности. Даже если они очень важны, что они дают для движения вперед? Неизвестно. Результаты исчезают в чьих-то диссертациях. Американцы проводят эксперименты, которые мы ставили еще на «Салютах» и «Мире»! Зачем? Не могут найти у нас результатов? Или не хотят? Это удивительно. Я всегда думал, что летать надо ради науки, ради результатов, необходимых многим, а мы летаем ради того, чтобы поддерживать работоспособность станции. 62% времени на обслуживание бортовых систем, 15% – на личные нужды и только 23% – на науку. Это же позор, никому показывать нельзя! Казалось, если экипаж увеличить, то этот процент изменится в пользу науки. Но нет! Очереди из экспериментов, которые надо проводить на орбите, нет и не будет в 2009 г., так как в них надо деньги вкладывать уже сейчас. А этого нет. И будет там шестиместный экипаж бездельничать...

В общем ситуация плачевная. Мне кажется, надо как можно быстрее выработать прорывную стратегию пилотируемого космоса, создать кооперацию промышленности и науки, внести соответствующие изменения в совсем не амбициозную космическую программу России и добиться государственного финансирования.

В заключение я поблагодарил Павла Владимировича за откровенную беседу, а он написал добрые пожелания читателям и редакции журнала.

Использованы фотографии П.Виноградова

   < ВЕРНУТЬСЯ

 

 

праздник! тимбилдинг самара от компании АртПикник . Ремонт холодильников срочно: ремонт холодильников бирюса.